Знакомства танюшка матусова украина город кировск

знакомства танюшка матусова украина город кировск

bolshaya tanya idet bistro bistraya idea horoshaya bolshoi shokoladni tridtsat . пересылки используется express airmail возможна город страны странапервые юаникаждые последующие юанироссия украина .. знакомство мончегорск оленегорск кандалакша североморск кировск стилю. Мой родной город — Москва. Это город моего детства, юности. .. И говорили здесь на своеобразной смеси русского и украинского языков. Помимо способностей к изобразительному искусству, знакомства с живописью, города — в Кировском или в Малом. И хотя мои друзья и в их числе В. Матусов. поднимите в своей программе вопрос - замечает район города! Грамоты с символикой Украины были напечатаны случайно - это был Матусов Александр Пока дети играли в зале, мы в кухне выпили за знакомство. Посылаю фото в передачу Шеремета в Кировском районе ЖБИ по улице.
  • Авторизация
  • Погода в Большой Берестовице
  • Восстановление пароля

Знакомства танюшка матусова украина город кировск - Избранное Большой Берестовицы

Оказавшись вне пределов Советского Союза, я ощутил себя в положении только что родившегося младенца: Мне было двадцать девять лет. Уезжая, я полагал, что для того, чтобы начать новую жизнь, нужно накрепко забыть старую. Мое настоящее стало таковым во многом благодаря прошлому, которое я хотел отмести. На самом деле оно отложилось в памяти и выкристаллизовалось.

Более того, если бы не было этой второй, голландской половины жизни, Россия для меня не была бы открыта. Для того чтобы ощутить Россию, мне надо было уехать из нее, увидеть ее на расстоянии.

Чтобы взглянуть на всё по-другому, нужны были новые глаза, потому что старые могли видеть только то, что приучились видеть. Хотя голландская половина жизни резко отличается от первой, проведенной в России, она покоится на старой — как слон на черепахе в индийской притче, и их невозможно отделить друг от друга, так же как невозможно услышать хлопок только одной ладони. В шахматы меня научила играть мама. В центре комнаты прямо напротив печки-голландки стоял обеденный стол, покрытый выцветшей клеенкой.

Иногда вечером после ужина на ней появлялась старая картонная доска, и мы играли в шашки или шахматы. Доску эту вижу очень хорошо: Психоаналитик легко установит связь этого факта с моим пристрастием к фианкеттированию королевского слона на протяжении всей профессиональной карьеры.

Мама всегда открывала партию ходами обеих центральных пешек на два поля. Я, разумеется, следовал ее примеру. Вероятно, этим объясняется моя любовь к пространству и центральной игре, сохранившаяся у меня до сих пор. Шахмат у нас не было, мы играли бумажками, на которых мама написала названия фигур. Однажды за этим занятием нас застал мамин брат дядя Володя и купил комплект шахмат.

Голова одного из белых коней вскоре отклеилась от основания, и при игре ее просто клали плашмя на доску.

Другой мамин брат, Адольф, умер в начале года. С таким именем ему было бы нелегко во время войны. Маму научил играть в шахматы ее отец, мой дедушка, которого я никогда не видел: Зима тогда была очень холодная, и в помещении было ненамного теплее, чем на улице.

Дедушка Рувим лежал в комнате, в которой я прожил всю первую половину моей жизни, больше недели, до тех пор пока бабушке, самой передвигавшейся с трудом, не удалось отвезти его на санках на кладбище, где он и был похоронен в братской могиле.

Хорошо вижу бабушку Тамару, раскачивающуюся перед зажженными свечами и говорящую что-то на непонятном языке. Почему же ты не идешь тогда в церковь? Когда я немного подрос, бабушка иногда говорила со мной на идише, но она умерла, когда мне было шесть лет. Мой немецкий — это мой голландский, разбавленный идишем бабушки Тамары с редким вкраплением немецких слов. У отца была другая семья, и, когда у меня спрашивали о нем, я говорил: Отношений не было никаких.

При заполнении анкет или специальных граф в классном журнале, где требовались сведения о родителях, я всегда испытывал неловкость и завидовал мальчикам, которые говорили об отце с гордостью: Я видел отца считанное число раз. Последний — в переполненном автобусе на Невском, когда, дав утвердительный ответ на вопрос, выхожу ли на следующей остановке, я обернулся и увидел его.

Отец меня не узнал — он был очень близорук. На следующий год он умер. Играя в футбол в Таврическом саду летом года, я сломал руку. Приговоренный к ношению гипсовой повязки в течение месяца, я стал играть в шахматы. Увлечение это зашло далеко, и сложные последствия его я испытываю по сей день. Сейчас, почти полвека спустя, когда я уже не играю в шахматы или почти не играю, у меня, случается, болит рука в том месте, где она была сломана тогда.

Доктор говорит, что это плод моего воображения и что этого не может быть. После окончания школы я поступил на географический факультет университета. Учеба была необременительной, и для занятий шахматами оставалось много времени.

Я специализировался по экономической географии капиталистических стран. Хотя я был мастером, сам играл редко, больше занимаясь тренерской работой. Одно время помогал Талю, последний год перед отъездом — Корчному.

Мое решение покинуть страну не понравилось властям. На стенде в фойе Чигоринского клуба, уже после того как я уехал, в течение длительного времени висели два объявления. На одном под списком команды Ленинграда можно было прочесть: Сосонко, другое было приказом Спорткомитета о моей дисквалификации в связи с изменой Родине.

Они мирно уживались друг с другом до тех пор, пока кто-то не догадался снять первое. Моя настоящая профессиональная шахматная карьера началась на Западе. Заманчиво было оставить свое полное имя, особенно после того, как журналист одной голландской газеты разбил его на две части, придав аристократическое итальянское звучание: Еще более эффектным было на китайский манер написанное Со-сон-ко на программке сеанса одновременной игры, который я давал где-то в Бельгии весной года.

В обоих случаях я решил, что это будет чересчур. Гена, который жил в России, и Генна, появившийся на Западе, носят одну и ту же фамилию, но во многом очень разные люди, чтобы не сказать — совсем разные.

Недавно полученный автограф на книге от друга первого периода моей жизни: Работу в журнале я совмещал с игрой в турнирах. По мере того как росли успехи, главное место заняла практическая игра. Весной года со мной разговаривал подполковник Z. Он предложил мне работу — преподавание русского языка на курсах в Гар-дервейке. На этих армейских курсах учились закончившие высшие учебные заведения молодые люди; курс языка вероятного противника был ускоренным и интенсивным.

Сам подполковник превосходно говорил по-русски. Я отказался, объяснив, что мое хобби окончательно стало моей профессией, чем его немало удивил. Взамен зыбкого существования шахматного профессионала он предлагал весьма респектабельное, но даже и такое оно ограничивало бы что-то, ради чего я и уехал из Советского Союза.

Прощаясь, он протянул мне визитную карточку: Перебирая недавно старые бумаги, я нашел ее и не сразу определил, к какому периоду жизни она относится. Навряд ли она пригодится мне теперь. Не знаю, как сложилась бы моя жизнь, прими я тогда его предложение. Игра в шахматы на профессиональном уровне требует предельной концентрации, напряжения, полного погружения в другой, искусственный мир. Переход от обычного состояния в мир турнирных шахмат всегда давался мне с трудом, и те, кто знает меня в этих двух состояниях, утверждают, что знают двух разных людей.

Шахматы дали мне очень многое. Этот игрушечный мир - жизнь в миниатюре. В шахматах тоже нельзя взять ход назад, и время на партию тоже ограничено. Глядя на шахматы сегодняшнего дня, можно сказать, что их настоящее неопределенно, будущее тревожно и только прошлое — блистательно навсегда! Хотя и знаю, что не от большого ума мысли о том, что в старое время небо было голубее, девушки краше, жертвы ферзей эффектней, наконец, люди, бывшие в шахматах, интереснее, не могу отрешиться от мысли — было, было Не испытали бы великие игроки прошлого, глядя на шахматы начала нового века, нечто сродни чувствам Лоренца, создателя классической теории строения атома, который сожалел, что дожил до триумфа квантовой механики и увидел, как зашаталось всё сделанное в науке, в том числе и им самим.

Из мира романтики, грез и неопределенности шахматы перенесены в суровую правду жизни. Так балерина, оттанцевавшая партию Золушки, попав после спектакля на операционный стол по поводу острого аппендицита, переходит в мир реальности. Шахматы прошлого с их ореолом таинственности могут показаться наивными и полными ошибок. Но не покажутся ли таковыми во второй половине го века шахматы начала его?

Мы приблизились к раскрытию последней тайны игры: Но кто может дать гарантию, что эта последняя истина в шахматах окажется интересной? К счастью, у шахмат есть сильные аргументы в свою защиту. Начиная с года я играл за команду Голландии против Советского Союза на Олимпиадах и первенствах Европы. Нечего говорить, что эти партии имели для меня совсем другую окраску, чем в матчах против, скажем, Мексики или Исландии.

На Олимпиаде в Буэнос-Айресе мы встречались в заключительном туре, и от исхода нашего матча зависело, выиграет ли Советский Союз Олимпиаду. В ночь перед туром руководители советской команды уговаривали меня не играть в матче. Спортивную газету Ленинграда с сообщением о том, что 1—3-е места в чемпионате Голландии года поделили Энклаар и Зюйдема, я храню до сих пор.

Турнир в Вадинксвейне в году открывал премьер-министр Голландии ван Ахт. Там же присутствовал и советский посол Толстиков, бывший в мое время партийным боссом Ленинграда. Ну вы, ленинградец, марку держите. Марку, говорю, нашу держите, ленинградец, — с нарочитой грубостью вторил ему посол — хрущевского вида, полный, небольшого роста человек.

Я не знал, кого слушать, и в расстроенных чувствах начал первую партию с Карповым. На Олимпиадах, первенствах Европы и просто в международных турнирах я регулярно встречался с шахматистами из СССР не только за доской. Большинство из них я знал еще по тому времени, когда сам жил там, некоторые были моими друзьями. Общение с эмигрантом не могло быть одобрено руководителем делегации, почти всегда присутствовавшим на зарубежном турнире, в котором принимали участие советские шахматисты.

Встречались мы поэтому, как правило, в квартале или двух от гостиницы, а для прогулок выбирали по возможности отдаленные улицы. Под это определение, без сомнения, подходили мои друзья. Для некоторых из них внутренняя эмиграция оказалась слишком тесна, они покинули Советский Союз и живут сейчас в разных странах.

При выезде на межзональные и другие официальные турниры советским гроссмейстерам вручались досье на иностранных участников. Досье составлялись обычно студентами шахматного отделения Института физкультуры. В них подробно анализировались как положительные стороны шахматиста, так и его слабости. Получив от моих друзей, я прочел пару раз характеристики на самого себя. Написаны они были толково, и читал я их с большим интересом: Почти вся эмиграция первой волны рассматривала себя скорее Россией, временно выехавшей за границу, чем окончательно оставившей страну.

Уезжая из СССР, я знал, что уезжаю навсегда. Таковы были тогда правила игры: Я знал, что никогда не увижу ни своих близких, ни моего родного города. С таким чувством — навсегда! Когда в западный период жизни у меня спрашивали, рассчитываю ли я когда-нибудь приехать в Россию, я отвечал обычно: В конце года маме не разрешили приехать ко мне в гости в Амстердам, а полгода спустя я даже не предпринял безнадежной попытки проститься с ней в Ленинграде.

Во второй половине августа года у меня дома раздался телефонный звонок, и деловой голос, сообщив, что на круизном корабле будет проведен показательный шахматный турнир, предложил мне принять участие в нем.

Это не входило в мои планы: Я отказался, но, перед тем как повесить трубку, поинтересовался маршрутом. Я посмотрел на календарь, было 18 августа — десятилетняя годовщина моего отъезда. Я сказал, что подумаю. Друзья и знакомые отговаривали меня от поездки, а чиновник из министерства иностранных дел в Гааге, куда я позвонил для консультации, резонно заметил: Я сказал себе, что они правы Раскрыв его, можно было прочесть правила поведения для пассажиров круизного судна, и одним из первых пунктов был как раз тот, ради которого я и предпринял поездку: Интуристовский автобус остановился намертво на Дворцовом мосту, увязнув в густой массе бегущих людей, одетых в спортивную форму.

Позже я узнал причину этого: Был чудный сентябрьский день, Нева сверкала на солнце, и, оглянувшись, я мог увидеть слева здания университета и Кунсткамеры, а справа — Ростральные колонны и Петропавловскую крепость. Гид в автобусе не теряла времени даром: Музей располагает одним из крупнейших собраний картин в мире. Сетчатка глаза, отвыкшая за десятилетие от знакомых с детства контуров, легко впитывала их.

Удивительное заключалось в звуках: Через четверть часа людская масса схлынула, и автобус тронулся Оно отделяет сейчас Амстердам от Петербурга тремя часами лёта.

В Петербурге, как и в Амстердаме, у меня есть свои маршруты для прогулок. Я иду по Невскому проспекту, всегда держась одной стороны, так же, как делал, когда был жителем этого города. Дойдя до пересечения Невского с улицей Восстания, я на мгновение останавливаюсь. На этом месте я стоял с мамой и сестрой в неподвижной толпе холодным мартовским днем года. Люди стояли всюду — на тротуарах, проезжей части, выступах здания строящейся станции метрополитена, многие плакали.

Время было без пяти минут двенадцать, и вдруг яростно заревели сирены и клаксоны неподвижно застывших машин. Все мужчины сняли шапки, и мама стала развязывать тесемки на моей. Был день похорон Сталина. Я сворачиваю налево, прохожу несколько кварталов, и вот на углу — дом. Я поднимаюсь на второй этаж. Ступени лестницы стерты до такой степени, что даже не верится, что они каменные. Квартиры нашей больше не существует. Ее заняли бухгалтерские курсы. Они были там и в мое время — дверь напротив, и на лестничной площадке во время перемен всегда курили повышающие квалификацию бухгалтеры.

Кухня нашей квартиры — теперь классная комната. На месте большой плиты, на которой стояли керосинки и примусы и Циля Наумовна обычно тушила вымя, купленное на Мальцевском рынке, — несколько компьютеров. Комната, где я жил, — директорская, на двери табличка с часами приема.

Из тех, кто жил когда-то в этой комнате, в живых я один. Я совершенно спокоен, когда думаю о них, и не потому, что знаю: Даже тех, для кого ты был частью жизни, и немалой, а для кого-то и жизнью самой.

Воспоминания плотно пригнаны в памяти друг к другу, как огромные камни Стены плача. Я скорее радуюсь, когда вдруг возникает еще одно, казалось бы, погребенное навсегда: Два блистательных русских писателя го века жили в этом городе. Оба они покинули Россию. Один в апреле года кораблем из Севастополя, другой — в мае го аэрофлотовским рейсом Ленинград — Вена, обычным маршрутом к свободе в то время для тех, кто жил в городе на Неве. Три месяца спустя этот же маршрут проделал и я.

Набоков не внял совету друга, князя Качу-рина, приехать туда инкогнито и послал вместо себя свое alter ego в одном из стихотворений. Бродский так и не собрался приехать, хотя его и приглашали. Раз увидев настоящую Венецию, он навсегда предпочел ее Северной.

Глядя из сегодняшнего дня в прошлое, понимаю, что его восприятие претерпело изменения. Конечно, это означало, что вскоре вас отправят спать, но при этом перед сном можно было посмотреть одну из любимых передач, которая ныне является одной из старейших на телевидении. Тогда на экране еще не было ни Хрюши, ни Степашки, ни любимой мультяшной заставки.

Были лишь дикторы, которые читали с экрана сказки. Главные герои советской детворы родились только в начале семидесятых. Так в студии поселились Шустрик и Мямлик. Затем любимый многими дядя Володя появлялся на экранах с зайчиком Тепой и собачкой Чижиком. Последний сначала был мальчиком, потом он переродился в слоненка, щенка… В общем, метаморфозы закончились на зайчике Степашке.

Ну а Хрюша сначала был рыжеволосой девчонкой, однако потом, по-видимому из-за плохого поведения, ее сделали… поросеночком. Последней, в году на свет появилась Каркуша. Соответственно экспертов в этой сфере не было. Ухин проработал в студии детских передач до года, покинув ее лишь однажды.

Дядя Володя Ухин со Степашкой и Филей е годы прошлого века. Бюджет каждой передачи должен был укладываться в сто пятьдесят рублей, включая оплату труда сценаристов, актеров и художников. Так что за небольшой гонорар художники-мультипликаторы Вячеслав Котеночкин, Вадим Курчевский, Николай Серебряков и Лев Мильгин делали замечательные иллюстрации.

А самая простая форма — рисунки в кадре и текст за кадром — требовала пятнадцать-двадцать иллюстраций. История передачи и её нестареющие герои В русском стиле Занятых в передаче кукол обновляют каждые три года.

Режиссер: В. Виноградов :

знакомства танюшка матусова украина город кировск

Это было так по-студенчески непосредственно — чего там разбираться! Обладательница сильного фолкового голоса и кинематографической внешности, певица, автор песен, продюсер, а позднее и литератор, Ольга Першина — по ее собственным словам — посвятила музыке большую часть жизни, и это, вне всяких сомнений, чистая правда. Автор тонко чувствует психологическую подоплеку и скрытые пружины событий. Самого момента взрыва я не запомнила была еще слишком мала , но помню, как мы играли и лазили по развалинам — искали какие-то воображаемые клады и даже тайный ход в сторону Кремля, который, как мы считали, просто обязан был существовать.

Вопросы к Шеремету

знакомства танюшка матусова украина город кировск